Опыт безумия

Первое, что откликается в этой теме – переживания, непосредственно связанные с тем, что вот прямо сейчас у меня есть сомнения в моем собственном душевном здоровье. Это происходит, когда окружающая меня реальность совсем не вписывается в мои представления о ней. Или, что более точно, я совсем не вписываюсь в окружающую реальность. Первое, что рождает такой вывод – тревога. Как всегда беспричинная и неясная. Все не так, как раньше, как я себе это представлял. Ощущение такое, как будто не за что зацепиться. Нет возможности доверять себе и происходящему вокруг. Да, это очень важная вещь. В момент сумасшествия доверие к себе пропадает. Я начинаю сомневаться в каждом факте реальности, в каждом собственном действии и в каждой своей мысли.

Мыслей, кстати, в этот момент очень много. Они лихорадочно сменяют одна другую, и ни одна не остается надолго. Они бессвязны и беспорядочны. И нет никакой возможности их остановить или связать друг с другом.

Быть сумасшедшим для меня очень страшно. Это липкий, обездвиживающий страх. Который постепенно, но очень уверенно охватывает меня всего. Этот страх парализует, лишает сил, подавляет. Мысль о собственном безумии очень пугает меня, это совершенно точно. Этот страх очень похож на страх смерти. В момент безумия я перестаю существовать. Меня, такого, каким я себя знаю, и такого, каким меня знают другие люди, больше нет. Хотя при всем при этом физического умирания не происходит. И в этом расщеплении мне кажется есть еще один элемент моего безумия – я как будто смогу наблюдать за собой со стороны. Это фантазия про мое сумасшествие, я даже толком не могу ее объяснить. Мне кажется, что со стороны я буду казаться тихим, обездвиженным и ни на что не реагирующим. А внутри мое сознание будет взрываться в безуспешных попытках прорваться сквозь липкую пелену бессвязного бормотания – «Эй вы все, послушайте, я еще жив. Вы меня просто не слышите. Не верьте тому, что видите. Я все еще такой, как прежде».

При всем этом периоды тихого овощного существования будут сменяться приступами неконтролируемой ярости, во время которых тот самый взгляд со стороны будет сохраняться. Я все еще смогу в абсолютном бессилии наблюдать за собой изнутри. В такие моменты у моего тела будет только одно желание и одна цель – разрушать все вокруг. Ломать, крушить, разрывать на части. Как будто единственным смыслом моего существования становиться разрушение ради разрушения. Без тени сомнения, без пощады, без остановки. Пока я сам не разрушусь или не упаду без сил. И самое удивительное и пугающее в этом то, что это разрушение приносит мне абсолютное счастье.

Про близость, уязвимость и свободу

Время – удивительная вещь. Иногда, целая неделя может тянуться бесконечно медленно, наполняя лишь чувством бессмысленной вечности. А может быть так, что два дня кажутся целой жизнью, вместившей в себя огромное количество событий и чувств. В такие удивительные моменты, уже уснувшее было до лучших времен, сознание отчаянно пытается сохранить в памяти весь этот бесконечно красивый и отчаянно важный калейдоскоп. И далеко не всегда разберешься в чем тут дело. То ли в восприятии, то ли в некоторой недоступной закономерности, а может просто в принятии того, что есть. Не перестает удивлять то, что события, заполняющие этот короткий промежуток времени, как-то очень тесно и близко связаны между собой. Не одно из них не уберешь и никакого лишнего не добавишь. Слишком уж они близки между собой. Как будто одно является единственно возможным продолжением другого. Смыслы переплетаются и перетекают друг в друга, формируя прекрасный в своей хаотичной упорядоченности аттрактор.

Близость определяет эстетику восприятия момента – в ней находится место всему и нет ничего лишнего. Каждое стеклышко калейдоскопа на своем месте. Такая близость прекрасна своей полнотой. Она позволяет проявлять любые чувства и дает надежду вместить их все. Причем возникнуть она может внезапно, удивляя и моментально захватывая. Это есть чудо, которое хочется продлить если не навсегда, то хотя бы надолго. А если это чудо продлится больше, чем несколько минут, то остается важной только одна возможность – свобода поворачивать калейдоскоп. Вместе или каждому по отдельности. Поворачивать и удивляться. Только благодаря подобной свободе сложные вещи вдруг становятся простыми. Пока она есть, картинка будет оставаться полной. В этом главная ценность свободы – возможность быть свободными вместе, в своей близости.

В истинной близости всегда есть смущение. Его самое существенное отличие заключается в том, что ощущая смущение, я готов оставаться вместе с другим человеком. Смущение не побуждает меня бежать или прятаться. В близости я как будто даю другому человеку возможность воспользоваться естественным правом стать ценным и важным для меня. И, тем самым, я признаю собственную уязвимость и возможность быть задетым. Задетым происходящим в близости и самой близостью. Задетым яркими осколками моментов и воспоминаний, когда очередное близкое стеклышко калейдоскопа становится на свое место, чтобы остаться там навсегда.

P.S. Людям, с которыми можно быть взаимно задетыми, посвящается. Близким и свободным.

Разговор про любовь

Любовь всегда находит выход,
Ее не мыслимо держать.
Она, лукавя, тех обманет,
Что сумрак ночи сторожат.

Белесым облаком тумана,
Багряной дымкою зари,
Монетою в кармане рваном
Она исчезнет - не зови.

Кто удержать сумеет в суе
Меж пальцев сказочную пыль,
Кто душу вытянет струною
Тугою как степной ковыль,

Тот будет светел, но печален.
Не будет места находить,
Где в одиночестве тоскуя
С любовью сможет говорить.

Психотерапия как политический акт



«Истинная свобода требует несоизмеримых жертв и чего-то более. Большинство людей только думают, что хотят свободы, а на самом деле, стремятся в узы социального порядка, жёстких законов, материализма. Единственная свобода нужная человеку – свобода жить комфортно.» Эмма Голдман




«Если моя поэзия имеет цель чего-то достигнуть – это освобождение людей от ограниченных способов, которыми они видят и чувствуют.» Джим Дуглас Моррисон


Идея того, что психотерапия находится вне политики, не нова и выглядит логичной. Но в этой идее много разных аспектов. Вне политики – это значит, что психотерапия не используется как политический инструмент. Те или иные взгляды не определяют возможность получения и качество терапии. Разница предпочтений – не точка невозврата, а возможность для контакта, взаимоуважительной конфронтации, принятия и развития терапевтических отношений.

Это с одной стороны. А если немного поразмышлять в другую сторону, то получается примерно следующее.

Воспитание детей в любой социальной или политической системе зачастую строится двумя путями – обращением или к страху ребенка перед неприятностями и наказанием, или к его желанию быть любимым. Выстраивание зависимых механизмов поведения в данном случае даже не предмет разговора. Специфика педагогики и дидактики действительно такова – это не хорошо и не плохо. Весь вопрос в том, что при переходе к взрослой жизни не предлагается ничего взамен. Оставить взрослого человека в этой малоприятной дихотомии выгодно с точки зрения управления. Он становится удобным для общества и государства.

Альтернативой такому расщеплению может быть идея о том, что отношения между людьми, коммуникация – это процесс равноценного обмена чем-то важным. Менять, например, можно открытость на открытость, привязанность на привязанность, рабочее время и квалификацию на деньги и признание, любовь на любовь. При этом, важным является не только равнозначность обмениваемых ресурсов, но и легальность этого процесса – знание обеих обменивающихся сторон о факте и правилах обмена. Понятное дело, что психотерапия – это не единственный способ придти к подобной альтернативе, но она точно ее предлагает и делает не только возможной, но и ценной. И совершенно точно одной из задач психотерапии является исследование имеющихся и отсутствующих у человека ресурсов, а также тех способов, которыми человек распоряжается имеющимися ресурсами и получает недостающие. А еще, психотерапия дает много поддержки в том, чтобы принять и продемонстрировать собственную нуждаемость (и, как следствие, уязвимость) и, тем самым, стать равноправным участником обмена, признающим его важность. Поддержка в подобной открытости постепенно переводится в самоподдержку, обеспечивающую человеку свободу обмена в отсутствии терапии.

Исследовательская активность ребенка несет в себе много сложностей и вполне обоснованного беспокойства для родителей. И в некоторых случаях, действительно, единственно возможными способами являются контроль и разного рода и характера запретительные меры. Это важно, это забота о выживании и безопасности. Тут есть одна тонкость, исследовательская активность ребенка – это агрессия. С одной стороны, это агрессия в сторону окружающей среды – как способ творческого приспособления и возможность получить то, что сейчас хочется. Подобная агрессия требует адекватной поддержки – баланса между обеспечением безопасности ребенка и развитием его способностей удовлетворять собственные потребности. С другой стороны, это агрессия в сторону родителей, в том смысле, что требует обязательной ответной реакции, времени и ресурсов (как физических, так и психологических). В какой-то момент ресурсов может перестать хватать, активность ребенка может стать надоедающей, неудобной или социально неодобряемой (и, как следствие, стыдящей для родителей). И тогда адекватной поддержки все меньше, а контроля и запретительных мер все больше (как и в случае с воспитанием, повторюсь – это не манифест об ужасных родителях и не призыв их переделывать или наказывать, это просто факт и особенности жизни). В этот момент происходит еще одна вещь – агрессия постепенно перестает быть стремлением браться за то и справляться с тем, на что ребенок имеет право, и становиться стремлением к разрушению (окружающего мира или самого себя).

Именно такое понимание агрессии поддерживается обществом и государством. Так как именно такое понимание позволяет не только эксплуатировать идею сдержанности, законопослушности и конформности, но и наделяет государство мнимым правом быть выразителем всеобщей сдержанной и накопленной агрессии как внутри страны, так и за ее пределами. В этом смысле государство вполне можно понять – ему тоже необходима творческая и преобразующая энергия (агрессия) для поддержания баланса и стабильности, отстаивания границ и соблюдения геополитического паритета. И откуда-то эту энергию брать нужно. Остается один вопрос – при чем здесь психотерапия? Психотерапия здесь притом, что одной из ее задач является обеспечение той самой адекватной поддержки, позволяющей осознавать собственную агрессию и возвращать ее в русло творческой силы для удовлетворения потребностей человека. Именно благодаря устойчивости терапевта и поддерживающей основе терапевтических отношений такое возвращение становится возможным. В этом случае агрессия как энергия не накапливается внутри, а естественным образом используется.

Активная позиция делает человека заметным. При этом совершенно неважно по какому эта позиция поводу. Смысл в ее наличии и способности предъявлять. Активность в предъявлении собственной позиции может быть заблокирована по совершенно разным причинам и не цель этой статьи их искать. Чем чаще предъявление собственной позиции оказывается заблокированным, тем сложнее становится предъявление в следующий раз. Постепенно пропадает отношение к важным вещам, теряется способность формировать и удерживать фигуру, теряется ясность позиции, истончаясь под напором стыда или страха оказаться увиденным, заметным и, как следствие, уязвимым. Так проще – можно не выделяться, и быть приятным во всех отношениях человеком. Можно подстраиваться и адаптироваться, что само по себе неплохо. Проще договариваться – если у меня нет ясной позиции, которую я готов предъявить, – можно легко согласиться с чужой. Можно даже ничего не выбирать, что тоже значительно облегчает жизнь. Трудность выбора как таковая перестает существовать. Способность думать и действовать независимо перестает быть ценностью, опирающейся на использование своих собственных проницательности и воли.

Психотерапия возвращает уязвимости значение жизни как таковой и способности быть настоящим, в противовес тщательно и длительно культивируемому значению слабости. Уязвимости как способности чувствовать боль, испытывать привязанность, быть открытым и сопереживать, показывать нуждаемость и проживать моменты жизни. В уязвимости есть еще один аспект – она (как и смерть) делает нас равными. Мы все равны в собственной уязвимости и это может быть основой для признания другого человека, открытости и честности. Психотерапия делает уязвимость ценностью, важным ресурсом, который может быть использован в коммуникации между людьми как основа легальных и равных отношений.

В основу любой национальной идеи положена идентификация. Идентификация с этносом, историей, политическим или социальным устройством. Здесь идентификация выступает механизмом слияния, обеспечивающим простую и надежную поддержку. Именно в таком контексте идентификация становится ценностью, возможностью не думать за себя и при этом оставаться в безопасности. В последнее время появилось много статей про инфантильность и ее различные проявления. Конечно, прямой связи с поддержкой идентификации и слияния как ценности здесь нет, но опосредованная точно имеется. Идея слияния с обществом и государством как единственно возможном способе выжить, совершенно точно ведет к инфантилизации каждого отдельного индивида, его готовности воспринимать все идущее извне без предварительной ментальной обработки.

В противоположность идентификации, интеграция является более «взрослым» процессом, позволяющим воспринимать, перерабатывать и ассимилировать (осознанно делать частью собственного опыта) все приходящее из внешней среды или являющееся результатом взаимодействия с другими. Именно она позволяет ориентироваться не на вырванные из контекста и отдельно подаваемые с целью усиления тревоги (побуждающей оставаться в безопасном слиянии) факты, а собирать кусочки, формировать всеобъемлющий взгляд, мыслить и действовать целостно, на основе собственного опыта и чувствительности. Идея интеграции заложена в основу любой эффективной психотерапии, интеграции как основы для формирования картины мира, собственной позиции, жизненного опыта и самоподдержки. Дополнением к интеграции выступает дифференциация, тоже отчасти противоположная идентификации. Дифференциация – способность к различению, опознаванию, осознаванию и принятию разницы. Разницы между мной и другим человеком, основанной на уважении к инаковости и праву на эту инаковость. Все это позволяет выстраивать отношения с другими людьми на основе переживания и проживания различий, а не их усиления путем принадлежности к тому или иному общественному или политическому образованию.

Закончить хочется цитатой из Лоры Перлз. «Гештальт терапия – это анархический процесс в том смысле, что она не приспосабливается к заданным правилам и нормам. Она не стремится адаптировать людей к определенной системе, а скорее адаптировать их к их собственному творческому потенциалу». В этом смысле, психотерапия не занимается политикой, но совершенно точно позволяет ее уравновесить.

То, что есть между

Есть я и есть ты. И мы разные. Мы созданы такими волей генетического случая и множеством событий, случившихся после. Смысл не в том, чтобы противопоставлять и возводить нашу разность в абсолют. Его нет и в инфантильно-маниакальном желании свести эту разность к едва различимому минимуму на уровне статистической погрешности. Единственное место, в котором можно хоть что-то найти – то место, которое между нами. Место, где есть взаимность, отношение, смущение выбирать и быть выбранным. Воплощение моего существования в твоем и твоего в моем.

Пока жизнь идет своим чередом, мы привыкаем тщательно скрывать эту разность. Или бравировать ею в отчаянном приступе гиперкомпенсации. Все это только для того, чтобы в том самом между осталось как можно меньше места. Чтобы оно было заполнено мыслями и фантазиями, мечтами и предвосхищениями, уверенностью и контролем. Иначе наше между может стать местом актуализации аутентичности, естественным вместилищем наших экзистенций. И тогда пределом уже буду не я, а я в отношениях с тобой. Тогда пределом будешь уже не ты, а ты в отношениях со мной. И попытаться приблизиться к этому пределу мы сможем только вместе. Наслаждаясь парадоксальностью попыток, раз за разом отодвигающих этот предел до границ несуществования.

Наша с тобой одновременная неслиянность и нераздельность делает наше между первичной категорией действительности, порождающей существование и творящей новые сущности. Это как мужчина и женщина, в естественной разности которых рождается новая жизнь. Единственное, что нам нужно – взаимная интенция удерживаться в нашем между. Настолько долго, насколько это будет возможно. Для того, чтобы наше между стало местом сосредоточения силы. Силы творчества, творения, тварности. Силы, наполняющей смыслом наше существование.

Об отвержении, нарциссической капитализации и собственной ценности

Встреча с отвержением – хороший повод задуматься о собственной ценности. А это, в свою очередь, вполне подходящая форма для того, чтобы отвержение прожить.

Но в начале несколько слов о свободе выбора – важной вещи для полной, творческой и качественной жизни и немаловажном механизме в формировании реакции на отвержение. Эта свобода, в том числе, предполагает право определять ценность отношений, выборов и предметов. Если она есть, то, на первый взгляд, все выглядит замечательно. Но не стоит забывать о том, что другие люди тоже ею обладают. Они тоже свободны выбирать чем дорожить, а чем нет. И вот тут появляется второй взгляд. Заключается он вот в чем – если кто-то другой мне важен (я его или ее выбираю, при этом совершенно не важно, почему или для чего), то для того чтобы гарантировать собственную ценность в их глазах, я должен вести себя определенным образом. Чтобы мной дорожили, я должен подчиняться определенным правилам, играть соответствующие роли, делать или иметь что-то определенное. Например, быть общительным и понимающим, иметь машину и некоторое количество денег или обладать определенными знаниями и навыками. В общем, любыми доступными способами увеличивать свою собственную нарциссическую капитализацию.

Получается своего рода игра в соблазнение – насколько велика моя нарциссическая капитализация и на что я готов пойти, увеличивая ее, чтобы другие люди соблазнились ею. И тогда, возможно, благодаря всем этим своим стараниям в награду я получу то, что другие все-таки соблазнятся, обменяют некоторую часть своей свободы выбора и, тем самым, признают мою ценность. Но все течет, все меняется. В какой-то момент моей капитализации может стать недостаточно, признание ценности (в данном случае – сама ценность) улетучивается и приходит оно, отвержение.

И вот тут самое время перейти к тем механизмам, которые запускаются когда происходит встреча с отвержением. Оно захватывает полностью – создается ощущение, что отвергают меня всего целиком. Если следовать предыдущей логике, то в этот момент я перестаю быть ценным, в принципе. Такой, какой я есть сейчас, я перестал существовать для другого человека. Это очень сходно с ощущением стыда, когда я, такой какой я есть, не имею права и перестаю существовать.

Вслед за стыдом приходит злость, а подчас и ярость. Как же так? Я так много сделал, чтобы повысить собственную ценность. Меня категорически нельзя просто взять и не выбрать или перестать выбирать. Моя следующая возможная реакция – отвергнуть (обесценить) право выбора другого человека (Они еще не знают, что теряют. Потом будут локти кусать). И где то в глубине души мне очень жалко всех тех усилий, которые я приложил, чтобы мной дорожили. Я вижу перед собой два выхода, ярко подсвеченных неоном. Первый – я отчаянно и бессмысленно пробую доказать тому, кто меня отверг, что я еще могу повысить свою нарциссическую капитализацию и тогда он (она) не сможет не выбрать меня снова. Второй – я ищу кого-то еще, кто признает мою ценность и будет мной дорожить. И я снова буду существовать в сладкой иллюзии собственной ценности для другого. Круг замкнулся. Занавес.

Но из зала есть еще один маленький и очень узкий выход. Узкий потому, что протиснуться сквозь него очень сложно. С собой можно взять только все самое необходимое. А нарциссическую капитализацию придется оставить, парадоксальным образом осознав собственную бесполезность для другого. За этим выходом – моя экзистенциальная территория собственной врожденной ценности. И эта ценность не есть показатель моей привлекательности и не право другого человека мою ценность определять. Эта ценность – мое собственное достоинство и самоуважение, опираясь на которые я могу прожить отвержение как не встречу. Не встречу, которой никак нельзя помочь.

Совместность, порождающая свободу

В отношениях, которые длятся долгое время, есть такая странная вещь в себе - то, что уже давным-давно принимается по умолчанию. Когда-то мы про это проговаривали, что-то там когда-то вместе решили. Вот, кажется, он – наш совместный опыт и на него вроде бы можно опираться. Он придает сил, обеспечивает взаимопонимание. Совместный бэкграунд это сила, это преимущество, которое можно использовать. Это то, что делает отношения особенными.

В этом есть своя сложность - все эти проговоренные и проясненные вещи выпадают из текущего контекста. Они вроде бы и есть, а вроде бы и нет. И тогда получается, что и воспользоваться ими толком нельзя. Былое преимущество в один миг превращается в пустоту вместо опоры.

Совместные истории порождают реальность, в которой мы продолжаем существовать, дополняя ее новыми историями. При большом количестве новых историй, старые начинают забываться. Они, конечно, все еще продолжают греть душу тем, что они есть, и это прекрасно. При этом область не-сказанного (старых историй, выпавших из текущего контекста) парадоксальным образом расширяется. И вносит коррективы в текущие истории. Изменения, которые вот так сразу трудно распознать. Совместные истории с одной стороны порождают близость, а с другой отдельность, так как область не-сказанного формирует в голове каждого из нас свою собственную реальность. И эти реальности сильно разнятся. Причем чем дольше отношения, тем больше разница.

Загвоздка в том, что совершенно невозможно отследить тот момент, когда эти разные реальности начинают формироваться. Когда это самое не-сказанное начинает жить своей собственной жизнью. Каким-то образом постоянно отслеживать этот процесс не кажется очень хорошим выходом. Много лишнего напряжения создается, надо что-то держать в голове и контролировать периодически, а то и постоянно.

Хорошим выходом мне кажется иметь некоторые механизм, совместный, который позволяет обходиться с подобными вещами. Механизм, обеспечивающий поддержку в совместном поиске не-сказанного. Готовность рисковать в этом процессе и обращаться за помощью. Можно конечно об этом договориться и пообещать, что мол мы так обязательно будем действовать. И на этом успокоиться. Но есть другая идея – ценность текущего контекста, опора на реальность. Готовность выдерживать напряжение, сопровождающее процесс ориентировки и совместного прояснения не-сказанного. Разделяемая ценность, позволяющую разграничивать воображение и описание. Совместность, порождающая свободу.

Про боль, или о том как быть Настоящим



«- Настоящий не означает то, как ты сделан, - ответила Кожаная Лошадь. - Это то, что с тобой происходит. Когда ребенок очень-очень долго тебя любит, не просто играет с тобой, а ПО-НАСТОЯЩЕМУ любит тебя, вот тогда ты становишься Настоящим.

- А это больно? - спросил Кролик.

- Иногда, - сказала Кожаная Лошадь, потому что всегда была честной. - Но когда ты Настоящий, ты не против, чтобы было больно».

Марджери Уильямс «Плюшевый заяц, или как игрушки становятся настоящими»


В жизни каждого человека бывают моменты, когда он ощущает боль. Не физическую, связанную с болезнью, травмой или каким-то другим повреждением, а психическую. Или как еще говорят – душевную.

С одной стороны, душевная боль связывается с некоторым событием, произошедшим в жизни, или ситуацией. С другой стороны, для каждого, кто сталкивается с болью или страданием, трудность проживания заключается не столько в событии как таковом, сколько во впечатлении, которое возникает внутри. На самом деле, на первом плане зачастую не само событие, а то, как мы к нему относимся. Важно то, что именно определенные события означают для человека, какой смысл они приобрели и как этот смысл продолжает развиваться скорее подсознательно, нежели сознательно.

Подсознательно этот смысл развивается через наше к нему отношение – через те чувства, которые мы по поводу этого смысла испытываем. И, как правило, этих чувств несколько. Например, гнев и любовь, печаль и злость, страх и стыд. Сложность в том, что эти чувства трудно испытывать одновременно, тем более в отношении одной и той же ситуации или одного и того же человека. За каждым из этих чувств стоит напряжение некоторой нереализованной потребности, которая становится актуальной в ситуации. Проиллюстрировать это можно на примере потери близкого и важного человека. Моя потребность быть вместе, общаться, делиться чем-то становится неудовлетворенной, и я злюсь на это. Моя потребность быть с кем-то, а не быть брошенным (оставленным), становится фрустрированной (нереализованной), и мне стыдно. Моя потребность быть не одиноким становится актуальной, и мне страшно, что это одиночество навсегда. Моя потребность в хороших отношениях и радостях совместного проживания становится неудовлетворенной, и я испытываю печаль по поводу того, что чего-то важного уже не случится и еще большую печаль по поводу того, что могло бы произойти, но не произойдет уже никогда.

Когда внутри меня много амбивалентных (двойственных, взаимоисключающих) чувств, то и напряжений от фрустрированных потребностей много. Эти напряжения сталкиваются друг с другом и разрядка невозможна. Такая ситуация не может быть разрешена иначе чем через боль, которую необходимо прочувствовать. Независимо от этиологии (причин возникновения и спектра сопровождающих чувств) боли, она всегда описывается как "мне больно". Я как бы нахожусь внутри источника боли, а не снаружи и не на расстоянии. Я становлюсь болью, а боль становится мной. И это та единственно возможная форма витальности, которую я выбираю, чтобы эту боль прожить.

Во всей этой истории есть еще один важный момент, связанный с принципиальной возможностью проживать боль в современном мире. Базовые условия человеческого существования, в особенности возможность испытывать уязвимость, повернулись к человеку отрицательной стороной – быть нуждающимся, испытывать потребность в посторонней помощи и заботе стало сомнительным с моральной точки зрения. Сказать другому: “Мне больно, я уязвим”, – значит признать свое поражение, проявить слабость, которую каждый из нас стремиться скрывать и отрицать. И как следствие – не открываться перед другими, перед их болью, которая меня не касается, и перед той болью, которую они могут перенести на меня, если я не огражу себя от нее.

В такой ситуации для обхождения с болью остается только одна стратегия: стать жестким – нечувствительным как к той боли, которую могут причинить мне другие, к боли других людей и к той боли, которую я причиняю себе сам. И в итоге получается парадоксальная ситуация. С одной стороны боль – признак того, что я жив (меня что-то волнует в этой жизни, я испытываю разные, подчас противоречивые чувства). Но быть живым и продолжать жить, теперь становится несвязанным с болью как таковой. В современной жизни это связано со способностью терпеть боль, а точнее – стремиться все время делать все возможное для того, чтобы успешнее выдерживать (терпеть, скрывать) ее. Терпеть боль и терпеть жизнь в боли. Таким образом, дело вовсе не в отрицании боли или вытеснении ее как таковой из жизни. Все дело в иллюзии успешности, которая проявляется здесь как способность к контролю. Необходимо научиться брать в свои руки контроль над собственной чувствительностью к боли, постепенно отодвигая ту границу, за которой боль становится нестерпимой.

Как итог – жизнь без боли вряд ли удастся прожить. Конечно, хочется, чтобы ее было поменьше. Но, с другой стороны, если я могу чувствовать свою собственную боль и боль других людей, это значит, что я продолжаю жить, а не терпеть. И если такая жизнь делает меня настоящим, то я не против, чтобы было больно.

Тяжело быть не там, где твое сердце

Тяжело быть не там, где твое сердце. Это очень близко к сумасшествию – когда внутри меня одна реальность, а мои глаза видят совсем другую. И я абсолютно осознанно выбираю ту, что внутри. Слышу какие-то голоса, вижу каких-то казалось бы знакомых людей, но не понимаю зачем они вокруг. И, самое главное, зачем я сейчас среди них. А в голове – еле различимая зыбь реки, подернутой предутренней дымкой, скрип мокрых от вчерашнего дождя мостков, своенравный огонек отсыревшей сигареты и опьяняющий от одной мысли о нем коктейль из зарождающейся где-то глубоко нежности пополам с безмятежностью. Взболтать, но не смешивать.

И нет никакой возможности не хотеть вернуться туда, где возможна абсолютная глубина чувств, которую я только могу себе позволить. Причем никогда заранее не знаю, когда именно она меня настигнет – так много мнимого одиночества в присутствии других. Так много я могу себе позволить проявить, не боясь показаться смешным. Уважение к женщине и нежность к мужчине. Тем самым парадоксально возвращая себе достоинство, о котором уже давно забыл. А иногда наступают моменты, в которые я верю, что можно немного погасить слишком горячий огонь снаружи терпким Cuba Libre внутри. И верю в Джа и верить буду. Потому что рядом есть тот, кого можно просто попросить и свобода правда станет моей.

Впереди еще будут прощания как будто навсегда. И вправду навсегда, потому что встретимся мы уже другими. Короткая как контрольный в голову дорога домой – пуля навылет. Дождливый Воронеж смоет мои слезы и омоет мои раны. Рюкзак, который я два дня паталогически отказываюсь разбирать. И безумная попытка продлить то, чего уже нет – встреча с людьми, которые уважают мое право на боль, но никогда в этом не признаются. Спасибо.

Феномены близких отношений. Часть 2

В продолжение разговора о близости остановлюсь на еще одном важном феномене – всегда присутствующей в близких отношениях полярности «приближение – отдаление». Внутри этой полярности находится огромное количество промежуточных точек. При этом, как бы странно на первый взгляд это не звучало, для каждой пары таких точек в каждый момент времени три. По одной на каждого из партнеров и еще одна общая, характеризующая пару в целом. Конечно, иногда эти точки могут находиться очень близко или даже сливаться, отражая некоторую совместную тенденцию сближения или отдаления в паре, но это скорее исключение, нежели правило. И уж тем более не стоит по конфигурации (взаимному расположению) этих точек оценивать степень близости в паре или делать какие бы то ни было далеко идущие выводы.

Для того чтобы добавить ясности в динамику пары внутри полярности «приближение – отдаление», необходимо обратить внимание на ее крайние точки. Первая из них – полюс максимального отдаления, который связан с одиночеством и отвержением. Вторая – полюс максимального приближения, связанный со слиянием и утратой себя и своих потребностей.

При этом важно понимать, что какая-то часть переживаний, связанных с каждым из этих крайних полюсов, всегда присутствует в каждой точке полярности «приближение – отдаление». Это связано с тем, что у каждого из нас свой, сугубо индивидуальный, опыт проживания близости, наполненный самыми разными событиями и ситуациями. Этот опыт формирует нашу способность к близким отношениям и определяет наше восприятие действий партнера по изменению его точки близости. Например, если я сейчас хочу побыть в одиночестве или немного отдалиться, то это совсем не означает, что партнер мне стал не интересен и я подумываю о разрыве, но вполне может восприниматься таким образом. С другой стороны, то, что я вдруг резко сокращаю дистанцию, не всегда обозначает мое желание поглотить партнера и лишить его или ее всякой индивидуальности. Но, опять-таки, может именно так быть воспринято. Когда восприятие действий партнера противоположно тому, что есть на самом деле (или оно в точности совпадает, но действия партнера не нравятся или не устраивают), возникает то самое напряжение близости, о котором мы говорили в первой части. Хорошим способом обойтись с этим напряжением является совместное прояснение причины, по которой партнера меняет дистанцию. Ведь в основе этой причины всегда лежит некоторая потребность. Сложность в том, что не всегда эта потребность может быть явной для самого человека, плюс необходимы некоторые усилия для того чтобы ее сформулировать и озвучить. И в этот момент важными становятся взаимное доверие и уважение к партнеру и его выбору, позволяющие совместно прожить возникшее напряжение и трансформировать его энергию в развитие близких отношений.

Помимо самого факта изменения точки близости одним или обоими партнерами, существуют еще две динамические характеристики этого изменения – скорость (насколько быстро происходит изменение) и частота (как часто это бывает). Разницу этих характеристик в паре тоже необходимо принимать во внимание. Потому что эта разница может являться дополнительным источником напряжения в близости.

Возвращаясь к общей точке близости пары, необходимо сказать, что она меняется только после того, как пара каким-то образом обошлась с взаимным или односторонним изменением положения и связанным с этим напряжением. И то, каким образом это было сделано, определяет, в какую сторону полярности «приближение – отдаление» пара в итоге двинется. Кроме того, у этой точки есть одна существенная особенность – она аккумулирует в себе опыт совместного проживания напряжения близости для пары. В этом смысле она может быть использована как ресурс и опора для будущих процессов совместного проживания напряжения приближения и отдаления.

В заключение хочется сказать, что в любом случае близость – это всегда отношения на дистанции, комфортной для обоих партнеров. Эта дистанция определяется разницей точек близости партнеров на полярности «приближения – отдаления». Один из главных вопросов здесь – как партнеры с этой дистанцией обходятся? И еще очень важно, чтобы на этой дистанции было место, в котором можно уединиться, соскучиться и пожелать встречи. Место, в котором может сформироваться желание близости.